(30 июня 1911 г., «Зауральский край»)

ПРАЗДНИК ВОЗДУХОПЛАВАНИЯ

1911poletSamoleta

Понедельник, 27 июня, был истинным праздником воздухоплавания в Екатеринбурге. Все новинки из области техники, науки, искусства, доходят к нам в большинстве случаев в последнюю очередь и только в день воздухоплавания Столица Урала – Екатеринбург стал наряду с крупными городами России. Небывалое для Урала зрелище привлекло почти все население города.

Тысячи народа заполнили все трибуны и ложи скакового павильона и море голов виделось за чертой ипподрома.

К 8 часам ветер постепенно стих, в толпе народа росла уверенность, что полет состоится, тем не менее, авиатора г. Васильева на месте еще не было.

Ходили самые разнообразные слухи о том, когда и как он предполагает явиться на ипподром; одни говорили, что аппарат будет привезен с вокзала лошадьми, другие доверчиво ждали, что смелый пилот прилетит на своем аппарате на место демонстрирования его перед публикой и, хотя последняя версия казалась не правдоподобной, но каждый, время от времени, смотрел вверх,  желая увидеть человека-птицу.

В 8 часов 15 минут аппарат Блерио, при содействии солдат, был принесен с вокзала на ипподром и на глазах у публики был приспособлен к полету.

Успевшие прорваться сквозь цепь солдат зрители с большим интересом следили за подготовкой аппарата и за уверенными движениями отважного авиатора. Он внимательно осматривал каждый винт аппарата, как бы желая проверить надежность механизма, которому должен вверить свою жизнь.

Целый час публика напряженно ждала подъема: наконец, для определения направления ветра был поднят синий флаг и аппарат приготовлен к полету.

Сеть телефонных проволок, опутывающие ипподром являлось большим препятствием для выбора места.

Это мешало авиатору избрать для подъема место против трибун на глазах публики и лишило многих зрителей возможность проследить, как после небольшого разбега авиатор оторвался от земли.

Перед полетом была произведена проверка пропеллера и  исправность мотора. Авиатор надел поверх своего легкого  костюма теплую одежду, так как в верхних слоях испытывается низкая температура воздуха.

Спокойно он вошел на аппарат и привычной рукой взялся за руль своего Блерио.

В этот момент публика переживала высшее нервное напряжение. Чувствовалась торжественность момента и в то же время робкий страх за судьбу авиатора заставляющая тревожиться многотысячную толпу.

Вот раздался необыкновенно сильный шум пропеллера и авиатор покатился по зеленому полю с быстротой. Еще момент и пилот поднялся над землей...

Шум пропеллера теряется в громе рукоплесканий долго оглашающих воздух, вслед за улетающим по направлению к городу летчику.

Высота подъема в этот момент была приблизительно 100м. Достигнув почти Тихвинской улицы, он крутым поворотом изменил направление и снова пронесся над головами зрителей, на этот раз уже на высоте 150 метров.

Так он описал четыре круга и при громе аплодисментов опустился на том же месте, откуда начал полет.

Подошедшей к аппарату публике авиатор сообщил, что над городом он заметил неисправность пропеллера, дающего легкие перебои, могущие породить катастрофу. Кроме того, - говорил г. Васильев, - вечерний мрак суживает поле зрения, а висящий в воздухе толстый слой пыли настолько густо застилает город, что не дает возможность отделить дома от поляны и определить без опасности место спуска.

В программу полета входило фигурное плавание, но выше названные причины лишили возможности демонстрировать власть над покоренным воздухом. Г. Васильев объявил в этот день полет оконченным с предупреждением, что на другой день, при более благоприятных условиях, он ознакомит зрителей с приемами произвольных полетов, которые являются показателями совершенствования аппаратов. К сожалению, 28-го июня он получил срочную телеграмму от Омского выставочного комитета, которым он приглашен для полетов, что первый день авиации назначен на 29 июня. Это заставляет авиатора переменить свое решение и показать искусство фигурного плавания на обратном пути.

Система аппарата Блерио достаточно знакома всем интересующимся воздухоплаванием и здесь нет необходимости давать подробные описания; заметим только, что Блерио является одним из менее устойчивых аппаратов, почему полеты на нем сопряжены с известным риском. Желающим ознакомиться с аппаратом г. Васильев его охотно показывает и дает необходимые объяснения.

Свои полеты он предполагает повторить при возвращении из Сибири, где он приглашен на омскую выставку.

Р-СС-Ъ

 

Авиационный вечер

Весь день в воздухе висела тяжелая пыльная мгла. Небо было словно завешано желтовато-серым сукном интендантской приемки: местами просвечивало, местами нет.

Удушливый ветер то и дело врывался с разных сторон в Екатеринбургские улицы и поднимал десятки пыльных вихрей.

Часов с пяти, погода совсем испортилась: интендантское сукно, скрывавшее небо, превратилось в интендантскую овчину.

Где-то в дали заворчал гром, при первых звуках которого, ветер окончательно сорвал с цепи и моментально превратил «столицу Урала» в безобразное, бурое, пыльное облако.

Улицы опустели.

В воздухе замелькали сорванные дамские и мужские шляпы.

Даже собаки спрятались в подворотни.

Все местные любители авиации со вздохом решили:

- Не полетит!

Дамы со слезами на глазах, убирали приготовленные костюмы – не судьба!

Но тучи только напугали: Сошлись; с самым зловещим видом, медленно проползли через Екатеринбург, и, торжественно проследовали дальше, не проронив ни одной капли дождя.

Обманули ожидания самым «конституционным» образом.

По октябрьски.

Сперва казалось:

Дождь, ветер, гроза, освеженная и обновленная природа, а кончилась печальным «пуфом». Небо прояснилось, ветер стих, пыль понемногу начала осаживаться. Смельчаки пробовали «дышать полной грудью».

Но в Екатеринбурге пыльная мгла разряжается не надолго.

Всегда – перед новой пылью.

Ветер стих.

И, как только он стих, унылое:

- Не полетит.

Заглушило радостное:

- Полетит! Непременно полетит!

По гранитным тротуарам Главного проспекта, по направлению к беговому ипподрому тронулись целые легионы пешеходов. По мостовой в вихрях пыли задребезжали сотни пролеток, колясок, запыхтели автомобили.

К 7 часам все прилегающие к  ипподрому окрестности снова утонули в пыли. Если бы в это время взглянуть на Екатеринбург с высоты птичьего полета, наверное бы показалось, что по Главному проспекту и Верх-Исетскому бульвару только что прошел огромный смерч. У вход на ипподром буквально приходилось, жмурясь и сдерживая дыхание, пробиваться сквозь густую пыльную тучу.

Чиханье, кашель, энергичные обращения а пространство.

Наконец-то на трибунах.

Царство пыли осталось за павильоном.

Тут  просто пыльный воздух, а не каша пыли.

Убранные со вчерашнего скакового торжества зеленые трибуны переполнены.

Смесь одежд, лиц, возрастов.

Пожилые разряженные представители и представительницы местной денежной аристократии тонут в море голов обыкновенных смертных.

Масса молодежи.

Из-за огромных шляп, на которых помещается чуть не по целому страусу, виднеются простые соломенные горшки, рядом с дорогими панамами, смело выглядывают дешевые летние фуражки. Все глаза устремлены на пыльный, пустынный ипподром, с кучкой расположившихся на траве солдат и приютившихся в тени офицеров.

- Где же аппарат?

Смотрят направо, налево.

- Нет аппарата.

Меняются предположениями:

- За  трибунами стоит...

- Конюшню отвезли...

- Забрал сбор, да и поминай, как звали.

- Васильев авиатор известный – не может быть.

- А, может – «Федот, да не тот». Много их Васильевых.

- Васильевых то много, да не всякому Васильеву летать позволят.

- Тоже эдакое дело зря не разрешают – документ спросят.

- И документы всякие бывают...

Впрочем, вскоре становится известным, что и аэроплан и Васильев еще на вокзале:

- Ветер его с толку сбил: думал и летать не придется. По телефону ему звонили...

Моментально облетает зрителей догадка:

- Прилетит сюда прямо с вокзала.

Некоторые заботливые матери, сидящие в первых рядах, говорят детям:

- Не высовывайся, не высовывайся за барьер, а то еще крылом голову оторвет!

Но разговоры взволнованной ожиданием толпы – одно, а действительность другое. Действительность на этот раз выступает в лице местного исправника, который на расспросы знакомых:

- Ну, что? Где аппарат? Как Васильев – полетит? Нет?

Отвечает:

- Аппарат везут с вокзала. И Васильев едет. Соберут и полетит.

Кругом разочарование:

- Везут? А говорили, полетит...

Девятый час.

В багровом, пыльном ореоле, садится солнце.

В алой пыльной мгле тонут, покрытые тысячной толпой «бесплатных зрителей», окаймляющие ипподром, холмистые склоны. Тысячная толпа чувствуется и на Верх-Исетском бульваре – оттуда доносится гул голосов и тянет через забор густая пыль.

Наконец-то!

На ипподроме показывается оригинальная процессия. В группе сам авиатор А. Васильев, организатор полетов г. Крылов и техник в костюме циркового атлета.

Аппарат ставят на траву и начинают собирать.

Вокруг места сборки расставляют «цепь» солдат.

От трибун торопливо подходят десятки зрителей.

Скоро солдатская «цепь» окружается плотным живым кольцом.

В цепи, около аппарата, остаются очень не многие счастливцы, среди которых энергично производит «искусственный подбор» старший чин уездной полиции и «командующий» торжеством.

Он то и дело «просит честью» за цепь. Рядом со мной происходит целая схватка: чин «грудью» выпирает какого-то другого «чина» в форменной фуражке.

Тот упирается.

Не сразу покоряется воле начальства: отступает шаг за шагом.

Начальство сердится и повышает голос до крика.

- Удалите от сюда всех, тогда и я уйду! – вопит обиженный чином зритель.

- Требую! Вы должны... Немедленно... Сейчас же... Слышите? Если вы...

- Что за безобразие! – говорят в толпе за целью.

Поединок кипит у меня под боком.

Я стою в «линии огня». Пока словесные «шрапнели» разгневанного уездного «Юпитера» до меня не достигают, но...

Зачем рисковать?

Если уж не спасает его счастливого обладателя даже форменная фуражка с кокардой, то «коль же паче» призрачно, пред лицом разгневанного начальства, звание журналиста?

Лучше заблаговременно «дальше от греха» уйти из «пределов досягаемости» и законного гнева охранителя тишины, спокойствия и порядка.

Выхожу из цепи.

За гороховыми спинами солдат десятки потных, напряженно вытянутых, голов, с жадностью рассматривающих не виданный аппарат.

Большинство разочаровано.

Особенно те, которые знакомы с аэропланом «Блерио», по рисункам. На рисунках – изящная, белоснежная бабочка-стрекоза, пойманная и украшенная смелым человеком-наездником.

В действительности, (особенно в разобранном виде), что-то длинное, некрасивое, грязное, покрытое пылью и копотью какой-то странный непонятный аппарат, завернутый в грубый брезент.

Неуклюжими кусками грязного холста кажутся и, беспомощные, лежащие на пыльной траве, короткие «крылья».

Говорят:

- На этом и полетит? Не может быть! Повертят, повертят, покопаются – покопаются, да и отменят за поздним временем...

Пока идет сборка, пока мечется от пропеллера к «хвосту» и от «хвоста» к пропеллеру, атлетически «декольтированный» техник, я рассматриваю худую, энергичную фигуру молодого авиатора с университетским значком в петлице и думаю: - Не совсем еще прокис и «сгнил на корню» русский обыватель, если из его среды появляются такие фигуры, как этот вот «знаменитый авиатор Васильев».

Припоминается его биография.

Жизнь началась как обычно: Казанский университет; юридический факультет, со всеми его, не всегда симпатичными, особенностями, начало службы при судебной палате, с явным расчетом на карьеру...

И вдруг молодого помощника секретаря захватывает увлечение авиацией.

Беспредельные шири «воздушного океана» после душной палатской канцелярии!

Вместо блестящего вицмундира – вязанная куртка, вместо форменной фуражки – авиаторский «шлем», вместо дела в синей обложке – «руль глубины» в руках.

Удивительный переход! Воистину – от земли к небу.

От «туч» на председательском челе, к настоящим свободным, грозным тучам.

И, вот, менее, чем в год, маленький чиновник Васильев 131, вырастает в европейски известного авиатора Васильева 1-го.

Вот уж именно: «Дивны дела твои Господи!»

Сборка подвигается.

«Декольтированный» техник, обливаясь потом, подвинчивает, подтягивает, смазывает.

Серьезный уездный чин, просит «честью» не так энергично.

В «цепь» набивается все больше и больше любопытных. Несколько дам, офицеры, какие-то панамы, даже картузы, два священника.

Крылья на месте. Аппарат принимает, наконец, характерный вид гигантской стрекозы.

Точно припорхнула она откуда-то издалека и остановилась на пыльной траве, испуганная тысячами любопытных взглядов.

Проба мотора.

Пропеллер сперва не хочет двигаться: оборот – два и бессильно опускается его изогнутая лопасть. Одна, другая неудача...

Вдруг, словно какая-то невидимая рука хватает его и начинает вертеть с головокружительной быстротой. Две три секунды и нет пропеллера.

Вместо коричневой лопасти, остается только какой-то след, заметный, туманный, оглушительно жужжащий круг...

- Прощается! Летит!

Авиатор уже в «боевом» костюме. Он садится на свое место, поднимает руку, в знак прощального привета.

Живое кольцо расступается перед аппаратом; пропеллер еще раз растворяется в кружащей мгле и напряженном жужжании.

Грозная стрекоза бежит по траве в сторону от вечерней зари берет в лево и как-то незаметно отделяется от  земли...

- Летит! Летит!

Толпа бросается за авиатором к центру ипподрома.

Навстречу бежит «декольтированный» техник, отчаянно махая руками:

- Ради Бога! Ради Бога! Назад!

Вспоминается парижская катастрофа.

Ужасный случай с министрами.

По привычке думается:

- Ужели с министрами бывает...

Зрители пятятся с поднятыми головами, к трибунам.

Тысячи лиц, как подсолнечники за солнцем, поворачиваются за человеком, уносящимся в мглу вечернего неба.

Чем дальше аппарат, тем разительнее его сходство с огромной стрекозой, или скорее, саранчой во время полета.

Иллюзию нарушает только сердитое, зловещее жужжание, напоминающее издали жужжание гигантского раздраженного шмеля.

Дальше, дальше...

Еле заметны контуры в надвигающихся сумерках.

Но вот авиатор поворачивает и, под целую бурю аплодисментов, проносится над самыми головами зрителей кругом ипподрома.

Еще поворот, еще круг и, огромная, кажущаяся совсем черной, саранча, садится на траву, головой к догорающему закату.

Толпа прорывает цепь, и шумно бросается к авиатору.

Аплодисменты, крики.

Лебедев поднимает руку, кланяется. Кто-то, что-то говорит.

Публика долго остается на трибунах и в ложах.

«Стрекозу» торжественно подвозят к павильону...

Необычное кончилось.

Финал обыкновенный – давка, мало культурная, усталая, готовая переть по женским и детским головам. Толпа и торжествующая непроглядная пыль...

Грозы и ливня!

Ах, как нужны истомленной, высохшей земле гроза и ливень!

 

Никто – не.

 

scroll back to top