(октябрь 1996 г., «Моя спортивная судьба» В. Дутов)

 

Так начиналось

«Здравствуй, самый лучший на свете

Стадион моей мечты!

Одержимость – путь к победе!

Спорта нет без красоты!

Жажда счастья, жажда рекорда

И борьбы прекрасный миг!

Мастера большого спорта

Учат рыцарству других».

                                       Н. Добронравов

 

Стоял теплый осенний день 1937 года. На стадионе Уральского политехнического  института было полно студентов и преподавателей. Здесь проводились соревнования по легкой атлетике для первокурсников, совсем недавно ставших студентами института.

Выяснялось, кто на что способен: кто – лучший в прыжках, кто – в беге, кто в метаниях, а кто и вовсе ни к чему не пригоден.

Только что назначенный староста нашей группы настойчиво мне предлагал:

- Дутов! Придется тебе бежать первый этап в шведской эстафете – 800 метров. Ты самый тощий, вот и рванешь.

- Но я же в жизни в соревнованиях не бегал, - пытался я оправдаться, - и первый раз слышу о шведской эстафете.

Ничего не помогало. Вся группа начала настаивать на моем участии на этой дистанции. Никто не хотел ее бежать.

И вот я уже стою на старте вместе с еще восемью соперниками. Все ниже меня ростом. У меня от волнения губы вдруг начали отбивать дробь. Ожидаю команду.

Раздался выстрел. И вперед» пришел в себя метров через сто, и оказалось, что  бегу третьим. Впереди меня только два паренька.

Почему-то мне тогда казалось, что если соперники ниже меня ростом, то и бежать должны хуже, так как ноги у них короче и шаг меньше, чем у меня. Но не тут-то было. Бежали лидеры легко и красиво, но и я не сдавался и, следуя своей теории «длинных ног», держался за ними изо всех сил.

Пробежали круг. И я почувствовал, что ноги мои наливаются непомерной тяжестью. Сжав зубы, продержался еще полкруга, и здесь мои соперники решили показать, кто из них лучше. Они резко взвинтили темп. Вот тут-то у меня и наступил настоящий кризис. Почувствовав, что не могу больше бежать, сбавил темп и еле-еле доплелся до передачи эстафеты. Но все же передал эстафетную палочку третьим. Сразу же  сел на траву и стал выслушивать нравоучения нашего старосты:

- Не умеешь бегать, так и не берись!

Хотел ему сказать, что сам же попросил пробежать, но даже для этих слов сил не хватило. В это время подошел ко мне наш будущий преподаватель физкультуры Аркадий Михайлович Курзанцев, дружески похлопал меня по плечу и сказал:

- Молодец!

Вечером он зашел в мою комнату в общежитии, и я впервые услышал, что такое настоящий спортивный бег, что дело вовсе не в длинных ногах, а в системе тренировок, и что ребята, с которыми мне пришлось бежать, - студенты старших курсов химфака Геннадий Агафонов и Николай Кирпищников – один из сильнейших спортсменов области. перворазрядники.

- Если хочешь бегать как они, приходи записываться в секцию легкоатлетов, - закончил свой разговор со мной Аркадий Михайлович Курзанцев.

Этот разговор стал для меня первым уроком, который дал мне настоящий профессионал, а тот прошедший старт – первым уроком, полученным мною от тех, кто умеет бегать. И эти уроки я усвоил на всю жизнь.

А вот тогдашние мои соперники на беговой дорожке стали моими друзьями. Но в период нелегких испытаний в Великой Отечественной войне, в героических боях на Балтике, погиб Геннадий Агафонов. Не вернулся с полей сражений и наш преподаватель Аркадий Михайлович Курзанцев. А Николай Кирпищников дошел до Берлина и участвовал в его штурме.

 

Необдуманный поход

Заканчивался первый семестр 1937-38 учебного года.

Почти каждый день после занятий в институте я вставал на лыжи вместе с ребятами, занимавшимися в спортивной секции у преподавателя физкультуры Аркадия Михайловича Курзанцева, и мы часами кроссовые километры в шарташском лесопарке.

Я был молод. И после таких тренировок мне казалось, что я могу шутя пройти любое расстояние на лыжах. А тут как раз начинались мои первые зимние каникулы, и я вдруг решил махнуть на лыжах прямо к себе домой в город Верхний Уфалей, за 130 километров от Свердловска.

Сдав последний экзамен и выпросив у кого-то из общежитских ребят лыжи на время каникул, я надел лыжный костюм, положил полученную стипендию в карман и покатил домой.

Зимой, как известно, дни короткие. Только успел выйти за город, как наступила темнота.

По простоте своей я полагал, что, обладая месячной стипендией, я могу спокойно в какой-нибудь деревне по пути нормально поесть и найти у добрых людей ночлег. «Не на Северный же полюс иду, я к себе домой» – так настроил я себя на этот поход.

Двигаясь по санному пути вдоль железной дороги, идущей в Челябинск, заметил строящийся барак, в окнах которого горел свет, а из трубы, вделанной в окошко, шел дым. Узнав, что я студент и иду домой на лыжах, охая и удивляясь, предложил мне заночевать на лавке, так как, увы, никакой другой мебели в бараке на этот момент не существовало.

Рано утром он меня разбудил, предложил кружку чая с хлебом и кусочек сала. В дорогу он снабдил меня хлебом и хотел завернуть с ним в газету еще большой кусок сала. Но из скромности своей я от такого божественного дара отказался, о чем после страшно пожалел. Деньги дед не взял, а провожая меня в путь, крикнул вдогонку: «С богом!».

Лыжи по укатанной санной дороге скользили легко, но постоянно приходилось менять то левую, то правую колею дороги, так как одна лыжа шла по сделанной санями колее, а другая по вытоптанной лошадьми тропинке. От этого мои ноги начинали уставать. Однако морозный воздух, градусов под двадцать и свежий попутный ветерок способствовали хорошему настроению, и я довольно быстро продвигался вперед, рассчитывая в этот день пройти километров семьдесят, до деревни Полдневая.

Все шло, как говорится по маслу. Но километров через сорок мне сильно захотелось пить, а пройдя еще километра два, я почувствовал сильнейший голод.

«Эх, надо было взять хотя бы маленькую фляжку с водой», - пришла, наконец-то, ко мне мудрая мысль. Я достал дедушкин кусок хлеба и быстро расправился с ним. Но от этого у меня только еще больше разыгрался аппетит. А вокруг – ни домиков, ни души.

До ближайшего селения с названием Косой Брод оставалось около десяти километров. И преодолевая эти километры, у меня перед глазами все время виделся тот кусок дедушкиного сала, от которого я так вежливо отказался.

Но вот я достиг красивейших окрестностей Косого Брода, воспетых в сказах нашего уральского писателя Павла Петровича Бажова. Я вспомнил, что за несколько дней до моего похода в газетах и по радио сообщалось о редкой удаче золотоискателей, нашедших здесь самородок золота весом около шестнадцати килограммов, почти пуд…

У первого же дома в Косом Броде мне повстречалась женщина, которая несла на коромысле два ведра с водой. Я попросил ее напоить меня и продать мне молока и хлеба. Она пригласила меня пройти в ее дом, где я выпил, чуть ли, не полную крынку свежего молока и съел довольно большой свежеиспеченный, душистый каравай.

От денег хозяйка отказалась категорически. Настроение у меня поднялось, и я, может быть, обидев тогда гостеприимную хозяйку, ни к селу, ни к городу, спросил:

- А что, есть ли золотишко в Косом Броде?

- Есть да не про нашу честь, - ответила хозяйка.

Поблагодарив добрую женщину, я заторопился в путь, так как вечер был уже близок, а до Полдневой было еще более двадцати километров.

После станции Сысерть (теперь это город Полевской) дорога пошла лесом. Наступили сумерки. Подул ветер. Началась поземка, местами заметавшая дорогу. Движение мое резко замедлилось, я почувствовал усталость. Сильный ветер выдувал тепло из лыжного костюма. Стали замерзать руки. В темноте плохо было видно  колею дороги, лыжи то и дело уходили в сторону.

Как-то все сразу навалилось на меня. Когда впереди мне померещились огоньки, я подумал: «А вдруг волки?». И тут меня как током дернуло: «Я же не взял спичек». «Что делать? Может залезть на дерево?».

От всех этих мыслей стало жутко.

«Замерзну», - мелькнула шальная мысль. «Почему не додумался хоть спички то взять?» – беспрестанно со злостью корил я себя.

Но надо было успокоиться и не поддаваться панике, и я пытался себя хоть как-то подбодрить: «Другим-то людям и не такое встречалось».

Наконец-то лес кончился, и дорога пошла в гору, а в дали действительно замаячили огоньки. Казалось до них много-много километров.

Я перешел железнодорожный переезд и сразу же за ним увидел постройки села, это и была желанная Полдневая. Подошел к кирпичному зданию. Это была школа, а к ней примыкал деревянный пристрой, в окне которого горел свет.

На мой стук в окно выглянула женщина. Увидев в такое позднее время меня на лыжах, окоченевшего, запорошенного снегом и в сосульках, она поняла, что я нуждаюсь в помощи. В сенях она смахнула с меня веником снег и завела в дом.

Прямо посредине комнаты стояла русская печь. На столе горела керосиновая лампа. Я стянул с замерзших рук рукавички, снял ботинки и присел к столу.

- Есть хочешь? – спросила добрая хозяйка.

Есть от переутомления вроде бы и не хотелось, но отказываться не стал. Из печки был извлечен чугунок со щами, подана ложка, и приступил к приему пищи прямо из чугунка. Горячие щи стали возвращать мое замороженное тело к жизни.

- Полезай на печку, да снями костим-то, пущай просохнет, - с деревенским говорком сказала мне хозяйка.

На горячих кирпичах печки я почувствовал себя словно в раю. Не обращая внимания на ползающих вокруг меня здоровенных тараканов, я лег на бок, и сразу же заснул.

Проснулся утром, когда в окошко ярко светило солнце. Но стоило мне пошевелиться, как все мускулы моего тела начали «издавать стон».

«Так и не успел восстановиться», - подумал я. А надо было идти еще пятьдесят километров.

Хозяйки дома не было, но из записки, оставленной на столе, я узнал, что мне на завтрак оставлено молоко, хлеб и вареная картошка. Хлеб и картошка были также заботливо сложены хозяйкой в узелок мне на дорогу. А уходя, говорилось в записке, мне нужно было только плотно прикрыть дверь. Так я и сделал.

На этот раз на лыжне я выглядел  далеко не бодро, но постепенно разошелся и к вечеру был у себя дома в Верхнем Уфалее.

Отец, увидев меня с лыжами и узнав, что я пришел на них из Свердловска, очень удивился. А когда я поведал ему о своих приключениях в пути, он с трудом сдержался и не стал ругать меня, а, похвалив, за «смелый переход», терпеливо и подробно объяснил, в чем состояли мои ошибки, которые могли привести к печальному исходу.

Будучи на фронте на Рыбачьем, я много раз вспоминал этот поход, совершенно необдуманный и плохо подготовленный. И находил только одно объяснение: «В молодости свойственно ошибаться». Но на ошибках-то как раз и учатся.

И все же, часто вспоминая об этом походе, я каждый раз сам себе говорю: «Молодец!». И не потому, что преодолел такое большое расстояние, а потому, что за все время пути я ни разу не подумал о том, что мог прервать свой поход и доехать до дома на поезде, на машине или в санях. Мысль у меня была только одна: «Дойти до намеченной цели – до родного города, до родительского дома».

И я эту задачу выполнил!

 

Первый успех

Успешно заканчивал я в 1938 году первый курс института, продолжая совмещать учебу с занятиями в спортивной секции факультета.

Каждую весну в апреле в институте проводился для всех без исключения студентов легкоатлетический кросс на дистанции в один километр. Нередко в этом кроссе принимал участие наш декан химико-технологического факультета профессор Исаак Яковлевич Пастовский.

Естественно, что мы студенты, чтобы, как говорится, «не ударить лицом» в грязь перед студентами других факультетов, старались пробежать как можно лучше.

В каждом забеге участвовало по 20-30 человек. На каждом факультете были легкоатлеты, входившие в сборную команду института, и институтское начальство не жалело средств на экипировку членов команды, так как они выступали в традиционных эстафетах на призы газет «Уральский рабочий» и «Комсомольская правда».

Ребята с гордостью носили белые майки с эмблемой УПИ, белые трусы, белые носочки и белые тенниски на ногах. Эти легкоатлеты были хорошо подготовлены к весеннему кроссу. И в забегах, где они участвовали, такой легкоатлет легко и красиво сразу же после старта отрывался от остальной «серой массы» и в одном одиночестве финишировал под восторженные возгласы многочисленных болельщиков.

Случай свел меня в один забег с Геннадием Агафоновым, претендующим на лучшее время. Он также был в белой форме, как и его друзья по сборной.

Сразу же после стартового выстрела он рванул вперед. Я за ним.

Теперь-то я знал, что мои длинные ноги совершенно не при чем, а надеялся на тренировочные дни в моей факультетской секции легкой атлетике, руководимой Аркадием Михайловичем Курзанцевым.

Поначалу никто не придал значения тому, что за «белым» увязался одетый во все черное какой-то чудак, мало ли их на свете. Но после того как мы оторвались от основной массы метров на пятьдесят, болельщики очнулись и оказались всецело на моей стороне.

- Черный! – кричали они. – Не уступай белому»

воодушевленный такой поддержкой, а набрался наглости и обошел на повороте Геннадия. Видя, что проигрывает, Геннадий уже на финишной прямой рванулся вперед и финишировал на грудь раньше меня.

Время нам зафиксировали одинаковое – 2 минуты 50,3 секунды.

После финиша Геннадий, поздравив меня с успехом, долго ругал себя, как он выразился, за «паршивый результат». Но оказалось, что он был не прав. Это время стало лучшим результатом всего факультетского кросса. Меня сразу же перевели из факультетской секции в институтскую школу легкой атлетики. и, конечно же, сразу одели в белую форму – розовую мечты моей институтской молодости. В этой форме я и выступал в соревнованиях до июня 1941 года, до самого начала войны.

Соревнуясь в забеге с Геннадием Агафоновым, я усвоил еще один урок в жизни. А заключался он в том, что выходя на старт, никогда не надо бояться авторитетов, а надо идти вперед, коль ты уверен в своей спортивной подготовке.

Этому уроку я и следую уже более пятидесяти лет. Столько, сколько занимаюсь бегом.

 

На высоте большого спорта

Прошло три года. Наступил летний легкоатлетический сезон 1941-го года. Всего три года я тренировался в институтской школе по бегу. «Конюшня» Андрея Михайловича Вишневского – так называли теперь нашу секцию. А.М. Вишневский – выпускник Ленинградского института физической культуры имени Лесгафта – в то время заведовал институтской кафедрой физвоспитания студентов и находил время для отдельных занятий с нами, легкоатлетами. Он ввел цикл круглогодичных тренировок. Теперь мы бегали и зимой, в лыжных ботинках. Благодаря целенаправленному, продуманному процессу тренировок у нас появилось много перспективных бегунов. Это студенты химфака Александр Захаров, Николай Кирпищников, Инга Асташова, студенты-металлурги Вадим Третьяков, Николай Аликин, студент-энергетик Юрий Доброленский и другие. Во многом благодаря этим спортсменам, мы еще в 1940 году, двумя командами, в эстафете «Уральский рабочий» заняли первое и второе места. Установили областные рекорды в эстафетах 4х400м, 4х800м, 10х1000м. И даже установили всесоюзный рекорд в эстафете 5х1000м.

Теперь я мог бежать на соревнованиях за 2 минуты 34-35 секунд, а 1500 метров – за 4 минуты, тем самым я выполнил в то время норматив мастера спорта СССР на этой дистанции.

Все это досталось немалым трудом, хотя и тренировались мы тогда всего три-четыре дня в неделю. Кроме кроссов мы бегали на стадионе темповые отрезки на 100-200 метров. Вот такие тренировки и давали неплохие результаты.

5 мая 1941 года, когда отмечался «День печати», прошла традиционная эстафета «Уральский рабочий», которую, как и в прошлом году, мы, то есть команда УПИ, снова выиграли. Мне, воодушевленному эти успехом, удалось в весеннем институтском кроссе в одну неделю выиграть все три дистанции – 1000, 3000 и 5000 метров.

Но я очень устал от такой нагрузки, и старт на открытии летнего спортивного сезона по легкой атлетике на моей любимой дистанции 800 метров, где требуется известная резкость и скоростная выносливость, был чреват моим полным поражением. Трезво оценив свои возможности именно на этот момент, я выбрал дистанцию 3000 метров, также входившую в командный зачет.

В этом забеге приняли участие сильнейшие бегуны из спортивного клуба армии – воспитанники известного стайера страны Феодосия Ванина. Сам он находился в это время в Москве.

Тогда я еще не знал, что этот старт, менее чем за месяц до начала войны, будет последним в моей студенческой молодости, а для кого-то из моих друзей-соперников – последним в их жизни…

На дорожке выстроились человек двенадцать из разных спортивных организаций. От УПИ я один зачетник для команды.

Дан старт. И борьба на семи с половиной кругах на дорожке стадиона началась. Поначалу мне бежалось очень тяжело. На первых кругах я пристроился пятым. Но по мере того, как организм разогревался, постепенно исчезла тяжесть в ногах, бежать становилось легче, хотя темп бега все возрастал. На пятом круге почувствовал, что могу бежать быстрее. Не знаю, может быть появилось у меня то самое второе дыхание, но ноги понесли меня вперед, и я догнал лидера. На последнем повороте вышел вперед и финишировал первым со временем 9 минут 6 секунд. Результат по тем временам был очень неплохим.

Этот памятный забег на три километра состоялся в конце мая 1941 года. 22 июня началась война. А уже первого июля я был курсантом авиационной школы в Троицке.

Так закончилась моя спортивная молодость перед Великой Отечественной войной. Что же дали мне эти первые годы занятия бегом?

ПЕРВОЕ. Прежде всего я получил закалку от простудных заболеваний, повысился общий тонус организма, укрепилось мое здоровье. Все это очень помогло мне перенести суровую службу в Заполярье в период Великой Отечественной войны.

ВРОТОЕ. Я испытал незабываемые мгновения спортивной борьбы, настоящие чувства радости побед, полноты жизни от успешных достижений поставленных целей.

ТРЕТЬЕ. Я уже реально знал свои силы и возможности, мог правильно распределить свои силы на любой дистанции и вести верную тактическую борьбу с соперниками.

ЧЕТВЕРТОЕ. Усиленными тренировками, участием в забегах с сильными соперниками именно в этом молодом возрасте я заложил прочный фундамент для уверенных стартов в будущих сверхдальних многокилометровых, многодневных пробегах и марафонах, не делая никаких скидок на свой возраст.

Таковыми стали итого моей дружбы со спортом в молодости.

 

В 1942 году, после окончания Ленинградской школы младших специалистов по вооружению, В.А. Дутов оказался в числе тех, кто с оружием в руках защищал от гитлеровских захватчиков наше советское Заполярье.

В нескольких десятках километров от Мурманска расположен полуостров Рыбачий. Здесь проходила самая северная граница нашего государства по суше с Финляндией. С самого начала войны отборные части гитлеровцев – горные егеря, специально обученные для военных действий в горной местности, заняли гряду Муста-Тунтури и отрезали Рыбачий от суши. Теперь это был остров, вокруг которого плескались волны Баренцева моря. Но нога фашистского солдата так и не смогла в течение всей войны перешагнуть за пограничный столб, стоящий на Рыбачьем. Этот кусочек суши являлся важным стратегическим опорным пунктом нашей обороны на Севере, контролировавшим морские коммуникации гитлеровцев и охранявшим морские подступы к Мурманску, куда приходили караваны с помощью  от наших союзников.

Героическая оборона Рыбачьего увековечена в песне на стихи Николая Букина «Прощайте скалистые горы». А тяжелейший период войны в жесточайших условиях Заполярья, конечно же, останется в памяти воинов-североморцев на всю оставшуюся жизнь.

 

«Комендант Рыбачьего»

Шел нелегкий второй год войны. На Рыбачий по-прежнему с большим трудом доставлялись морем боеприпасы, продовольствие и топливо. Подвозу очень сильно мешала вражеская авиация. Почти ежедневно, как мы выражались, «ребята из Берлина» отправлялись бомбить мурманский морской порт.

Немало хлопот эти «ребята» доставляли и нам. Особенно нахально действовал двухфюзеляжный самолет «Фоккевульф-190». Не успеет забрезжить рассвет, а он тут как тут. Каждый раз по-хозяйски осматривал, что же произошло у нас за истекший день, передавал своим, и через некоторое время «ребята из Берлина» жаловали к нам и спокойно бомбили указанные «рамой» объекты.

За это «рама» и была прозвана «комендантом Рыбачьего». Сам «комендант» был далеко не безобидным. Он брал на борт бомбу, этакую штуковину весом в 800 килограммов, от которой при взрыве на земле делалась воронка диаметром в 10-12 метров.

«Рама» имела бронированный фюзеляж, и никакие пули ей были нипочем. Бывало и я пытался продырявить эту наглую мишень, стреляя из доверенного мне оружия. Огненная трасса, казалось, ложилась прямо в брюхо «коменданту», но он только круто начинал виражировать, вроде как помахивал нам ручкой. Зениток в это время у нас не было, а крупнокалиберные пулеметы и зенитные автоматы типа «Эрликон» успеха на этой цели у нас не имели.

Но вот в одну из осенних мячей 1942 года к нашему причалу прибыл небольшой караван из двух барж, ведомых буксиром. На море, как обычно, штормило, и баржи с их обитателями основательно потрепало; но грузы, укрытые брезентом, были в сохранности.

К нашему восторгу там оказалась целая зенитная батарея. Подразделение начало помогать разгружать орудия. Начинало светать, и надо было спешить: с рассветом появится «комендант» – тогда быть беде. Баржи сильно качало на волне, и сгружать тяжелые орудия с помощью одних только рук было не так то просто. С большим трудом удалось поднять на прис только одно из трех орудий. Из трюмов в полуживом состоянии извлекли прибывших солдат зенитной батареи. Это были совсем молодые ребята, только что закончившие обучение в учебном армейском подразделении и никогда не испытавшие настоящей качки на море. За двое суток в штормовых условиях, пока добирались до нас, их всех скосила морская болезнь. Пришлось солдатиков вытаскивать из трюмов барж на свежий морозный воздух и приводить в надлежащий вид.

Молодость, твердая земля, не уходящая из под ног, сделали свое дело. Орудийный расчет на пирсе ожил. Сняв шинели, в одних гимнастерках они начали проводить орудие в боевой порядок. И в это время послышался прерывающийся гул, характерный для немецких самолетов. Это был «комендант». Медленно выплыв из облаков, он развернул свое рыло и взял курс прямо на нас – очевидно заметил стоящие у пирса баржи.

У меня невольно сжалось сердце от предстоящей бомбежки, а с ней и надвигающейся беды: «Эх, обстрелянных бы зенитчиков сюда, а не зеленых юнцов», -  подумал я тогда. Но мои сомнения начали рассеиваться, когда, оторвав взгляд от «коменданта», я увидел оживший ствол орудия, направляемый в сторону пришельца. Еще мгновение и прозвучал оглушительный выстрел. Из ствола орудия вырвалось пламя и снаряд, влекомый страшной силой, пошел на встречу с «комендантом». Прошло еще несколько мгновений, и мы увидели как снаряд взорвался… Обломки «коменданта» разлетелись в стороны. Наступила вдруг полная тишина.

Мы стояли как вкопанные и смотрели на это зрелище, еще не веря до конца в чудо, которое свершилось у нас на глазах. А когда остатки «коменданта упали в море, зазвучало мощное «Ура!». Вверх полетели шапки и бескозырки. Все кинулись обнимать друг друга. Радости не было предела, особенно для нас, защитников Рыбачьего, которым «комендант угрожал почти ежедневно и беспрепятственно сбрасывал свои гигантские бомбы.

Напрасно я погрешил на ребят. Они оказались не только профессионально подготовленными, но и не растерялись в ответственный момент ратной службы, а может быть и в своей жизни. Это была их победа, пусть небольшая, но все же победа, одна из тех, из которых, в сущности, и состояла, в конечном итоге, общая наша победа в Великой Отечественной войне.

… Через день мы поздравляли зенитчиков с высокими наградами. Наводчик орудия от нашего командования получил орден Отечественной войны 1 степени, командир – орден Красной Звезды, а вся батарея за умелые боевые действия была удостоена главной премии – 12 литров водки.

Да, именно такой ценной наградой, по возможности, поощрялись в то время воины за смелость и отвагу, проявленные в борьбе с фашистскими захватчиками.

 

Незаслуженное наказание

До окончания войны оставались считанные дни. В сводках информбюро ежедневно сообщалось о боях, идущих уже в предместьях Берлина. Но более подробную и оперативную информацию об этих боях мы узнавали из сообщений наших союзников, слушая новости на английском языке, доносивших до нас из мощных репродукторов норвежского корвета «Инглантина», стоявшего на рейде киркенессокой бухте и принимающего радиопередачи прямо из Англии. В промежутках между сообщениями передавалась музыка, и особенно часто передавалась наша незабвенная «Катюша».

Еще в начале апреля через репродукторы «Инглатины» нашим морякам было передано приглашение хозяев города Киркенеса принять участие в традиционных соревнованиях по лыжам, проводимых в рамках «Праздника Севера».

Надо сказать, что за всю войну никто из наших моряков с кораблей, стоявших в те дни на рейде у Киркенеса, ни разу не имел возможности даже просто встать на лыжи.

Что касалось меня, то еще на Рыбачьем мне приходилось делать лыжные вылазки, когда мы обследовали побережье на наличие мин. Но тогда мы надевали лыжи на валенки, крепили мягкими креплениями, и они скорее были прогулочными, чем беговыми.

И вот наступил день соревнований. Стояла безветренная солнечная погода. Положение на фронтах способствовало отличному настроению. К этому времени моя рана, полученная в октябре 1944 года при взятии сильноукрепленного пункта фашистов на острове Хельмес, основательно затянулась, и я чувствовал себя почти в «форме».

Я смог набрать на экипажах кораблей пятнадцать человек, изъявших желание «прокатиться на лыжах», и мы двинулись к месту соревнований. Проводились они на окраине деревни, которая находилась вблизи Киркенеса и отделялась от города небольшим  заливом. В этой деревне в дни войны жители города спасались от бомбежек. Здесь находилась лыжная база и стартовая площадка.

Норвежцы приняли нас любезно, выдали каждому ботинки, лыжи и палки, а мне предложили даже лыжный костюм. Лыжи были сделаны из выдержанной березы, легкие, изящные, на жестком креплении. Палки всем подобрали по росту.

Отлично подготовленная лыжня уходила в гору, а затем, виляя среди скал, возвращалась к старту. Надо было бежать два круга по девять километров.

Стартовая площадка украшена разноцветными стягами. Были здесь на флагштоках и два государственных стяга – Норвегии и Советского Союза. «Настоящие международные соревнования», - подумал я тогда с радостью, еще не предполагая, чем такой высокий уровень соревнования обернется для меня позже…

Над стартовой поляной звучала музыка. Весь ход борьбы передавался по радио.

Старт давался раздельный, через каждую минуту. Советским морякам дали последние стартовые номера. Чтобы не растерять моих друзей на трассе, я стартовал замыкающим. После старта вперед поначалу не рвался, но почувствовав отличное скольжение, постепенно стал набирать скорость и… разогнался.

После первого круга обошел всех своих моряков и добрался до норвежцев. Постепенно начал обгонять и их, стартовавших на пятнадцать-двадцать минут раньше меня.

За несколько сот метров до финиша сидящий у рации контролер с удивлением на лице и в то же время с нескрываемой радостью показал на пальцах, что у меня пятое время. Так я и пришел на финиш. А всего тогда закончило дистанцию около ста участников.

Лучшее время показал норвежец, не молодой, но признанный лидер, побеждавший в этих гонках не один раз. Нам рассказали, что он – один из тех, кто активно участвовал в норвежском сопротивлении во время гитлеровской оккупации.

С хорошим настроением возвращались мы к месту службы. А наутро мое настроение испортило радио корвета «Инглантина», громко сообщившее на весь киркенеский фиорд, что в состоявшихся вчера международных лыжных соревнованиях все последние места достались русским морякам Северного флота.

Окончательно же поверг меня в уныние старший морской начальник – капитан первого ранга Ригерман (бывший, кстати, посол Советского Союза в Турции). Когда я зашел к нему по вызову, он встретил меня грозным голосом:

- Кто вам разрешил участвовать в соревнованиях? Вы опозорили весь флот. Русские моряки должны быть всегда первыми. Это вам ясно?

Я попытался что-то пробормотать по поводу праздничного воскресенья, и что мы просто пошли прогуляться на лыжах.

- За самовольное выступление в соревнованиях объявляю вам пять суток ареста.

Офицеров не полагалось садить на гауптвахту. И вот я сижу в своей каюте под домашним арестом день, второй, отгоняя от себя мысли о том, что это, может быть, еще не окончательное наказание за «позорное» выступление на международных соревнованиях.

На третий день рано утром проснулся от шума поднявшейся канонады на рейде. Что случилось? Налет вражеской авиации?

Звоню дежурному, а он мне в трубку кричит:

- Гитлер застрелился! Рейху конец!

Вот, оказывается, кому был салют.

Зазвонил мой телефон, поднимаю трубку и узнаю голос старшего морского начальника:

- Слышал? Отменяю свое взыскание. Заходи, поговорим.

Когда я зашел в кабинет к Ригерману, он сам подошел ко мне и по-дружески сказал:

- Не обижайся за арест. Это я ради профилактики. Передача-то была из Англии. Если бы ту спортивную новость услышало наше начальство, не снести бы нам с тобой наши головы.

На рейде снова грохнула канонада. А из репродукторов корвета «Инглантина» опять зазвучала наша милая «Катюша»

 

Магнитная сила бега

Великая Отечественная война 1941-1945 годов завершилась разгромом фашистской Германии. Защитником нашей Родины предстояло вернуться к мирной жизни, которая лично для меня наступила только через восемь лет после Дня Победы, когда я был окончательно демобилизован с флота. Как же обстояли мои дела с бегом в первый послевоенный период?

Еще в июле 1945 года, находясь по служебным делам в городе Полярном на военно-морской базе в Кольском заливе Баренцева моря, я случайно прочел в газете «Североморец» о том, что на стадионе военно-морской базы состоятся соревнования по легкой атлетике на первенство Северного флота. И я был благодарен судьбе, что моя командировка в Полярный совпала с этим событием.

Был на редкость погожий день для заполярья день. И когда я уселся на скамейку трибун, сердце мое защемило: передо мной развернулась картина моей молодости. На зеленом поле стадиона, среди развернутых знамен и вымпелов ходили, бегали, разминались спортсмены в трусиках, маечках, гремела музыка. Все было так, как когда-то давным-давно было у нас на стадионах в Свердловске. Какой-то далекой и несбывшейся мечтой показалась мне тогда как бы выплывшая из небытия моя спортивная жизнь. Мы еще не отошли от войны: на беговой дорожке, фактически без всяких тренировок, соревновались легкоатлеты, а сразу за дальней дорожкой стадиона на спокойной волне мирно покачивались подводные лодки, как реальное напоминание о грозном времени.

К началу этих соревнования я опоздал, забеги уже начались. В одном из них я увидел очень знакомую фигуру бегуна, стартовавшего на 400 метров. На финише объявили, что первенствовал капитан зенитной батареи Василий Баландин. Чувство большой радости охватило меня. Это был мой земляк, бывший студент энергофака УПИ, с которым я не раз бегал в эстафетах «Уральский рабочий» и «Комсомольская правда» в довоенное время.

Еще не веря свои глазам, я неожиданно даже для самого себя закричал: «Василий! Свердловчанин!»

Трибуны были рядом с беговой дорожкой. Услышав крик, он с недоумением посмотрел на трибуну. Я усиленно махал руками: он не узнавал меня. Это неудивительно, ему ведь не приходилось видеть меня в военной форме. Пришлось снять фуражку и самому выбраться на поле. Здесь мы и обнялись.

- Ты что же не участвуешь в соревнованиях? – первым делом спросил меня Василий. – Видишь, как мы бегаем? А ты ведь бегал куда лучше.

- Был ранен, - ответил я. – Да и о соревнованиях этих ничего не знал.

- Руки и ноги, вижу, целы. Что еще надо? Идем к главному судье!

Василий представил меня судьям как мастера спорта и рекордсмена страны. Главный судья предложил прийти мне на следующий день и попробовать свои силы.

- Почему завтра? – не унимался Василий. – Я дам ему свои шиповки и форму, пусть сейчас и покажет, на что способен.

Честно говоря, мне самому очень хотелось пробежаться. Подумал, что пробежать сейчас хорошо один круг по стадиону вряд ли смогу, а вот 100 метров…

И вот я стою уже на старте стометровки. Раздается выстрел. И я срываюсь с места. На финише фиксируется результат – 13,6 секунды. Я почему-то был очень недоволен временем и встал на старт еще раз. И снова это же время – 13,6 секунды.

- Отлично! – сказал главный. – После четырех лет войны ты все еще сохранил резкость. Зачисляем тебя в команду. Передай своему командованию, что на этот счет будет приказ. А сейчас, - добавил главный судья, - приглашаю тебя на большой прием, который дает командующий Северным флотом контр-адмирал Арсений Григорьевич Головко по случаю первых мирных соревнований.

Прием был устроен по традиции подводников – с жаренным поросенком, как после очередной военной победы подлодки и счастливого возвращения ее из похода. На приеме прозвучала и моя фамилия, как надежда на будущий успех.

Вот так. Не успел еще ничего сделать, а оказался в почетных гостях.

Предстояли тренировочные сборы, а после – поездка на соревнования в Киев, где впервые после войны проводилась Спартакиада Вооруженных Сил СССР.

Но мое начальство, узнав об этом и не желая меня отпускать, как говорится, сделало ход конем, предложив мне, отпуск домой сразу после выхода общего послевоенного приказа о демобилизации.

Побывать дома после четырех лет участия в боевых операциях было тогда для любого воина желанной мечтой. И я согласился.

На этом закончилась моя попытка испытать себя в беге на больших соревнованиях. Но где-то в глубине души такая надежда все-таки теплилась.

 

Возвращение в спорт

После демобилизации с флота по состоянию здоровья в 1953 году я вернулся в Свердловск и восстановился в институте. Настала пора наконец-то его закончить и приступить к гражданской мирной жизни.

Очень трудно продолжать учебу, когда за плечами у тебя двадцатилетний перерыв в занятиях, да и годы далеко не студенческие – мне исполнилось 35 лет. К тому же надо было заботиться и о семье: у нас с Надеждой – моей замечательной супругой, спутницей жизни – подрастали две дочери Оленька и Галина. Приходилось работать и учиться.

В это время здоровье мое начало резко сдавать: появилась отдышка, боли в сердце. Давали о себе знать оставшиеся после войны ранения: правое легкое было по объему значительно меньше левого, что мешало правильному кровообращению. Дыхание, как говорили врачи, было «синусоидальным», сердце работало неритмично. Надо было как-то поправлять свое здоровье. И к моему счастью, первым врачом, к которому я обратился за помощью, оказался врач физкультурно-оздоровительного кабинета, в ту пору существовавшего при поликлинике института. Он, естественно, посоветовал мне занятия физкультурой, а именно – легкие прогулки на лыжах и бег.

Постоянные лыжные прогулки в шарташском лесопарке зимой и продолжительные пробежки летом дали свои плоды через два года. У меня прекратилась отдышка, сердце стало работать ритмично, общее самочувствие улучшилось. Я почувствовал новый прилив сил, и меня снова захватил азарт той настоящей борьбы, которую я испытал на соревнованиях в предвоенные годы, годы моей молодости. В марте 1956 года я впервые после войны принял участие в соревнованиях по лыжам и пробежал пять километров за 26 минут 56 секунд.

В 1957 году я окончил УПИ и был переведен на преподавательскую работу на кафедре общей химии, где и трудился до 1978 года, до самого выхода на пенсию.

Работая преподавателем в институте, я все больше стал уделять внимания. В 1961 году пробежал пять километров на лыжах уже за 20 минут 39 секунд, а в 1962 году – за 19 минут 48 секунд. Результат не очень плохой и не очень хороший, но я показал его в 44 года!

С самого начала моих занятий на лыжах и по бегу в послевоенный период и по настоящее время я ежедневно веду записи в дневнике, где отмечаю объем проделанной работы на тренировке, погодные условия, свое самочувствие и частоту пульса. Так, например,  в настоящее время пульс у меня в состоянии покоя составляет 42-45 ударов в минуту.

Такой контроль за состоянием собственного здоровья необходим каждому занимающемуся. Он помогает правильно подготовиться к ближайшему старту, учитывая индивидуальные особенности функционирования организма. Вот что, например, записано у меня в дневнике за 1 июля 1959 года: тренировка на стадионе: разминка, бег два круга – 800 за 2 мин. 35 сек.; отдых 15 мин.; почти в полную силу бег на 1500м. Раскладка по кругам: 300м – 58 сек., 400м – 1 мин. 22 сек., 1.25, 1.26. Итого – 5 мин. 20 сек. Температура воздуха +16 0С. пульс перед тренировкой – 48 ударов в минуту.

Скоростные тренировки очень эффективны для достижения хороших результатов в соревнованиях, но главным в тренировках, без ущерба для здоровья, я всегда считал объемные кроссовые пробежки в лесу. Так, например,  в 1968 году общий объем бега за год у меня составил 3175 километров (в среднем в день – 8,7 километра). Это дало мне возможность на пробеге Пушкино – Ленинград пробежать 15 километров за 58 минут 21 секунду и занять среди ветеранов старше пятидесяти лет седьмое место. А в 1973 году я увеличил объем бега до 3816 километров в год (в среднем 10,5 километра в день) и пробежал эту дистанцию за 55 минут 22 секунды, заняв уже третье призовое место в своей возрастной группе.

Исходя из своего личного опыта, я могу утверждать, что для успешного выступления в соревнованиях без какого-либо вреда для здоровья объем тренировочного бега около 300 километров в месяц является вполне достаточным для бегуна любого возраста. Молодые пробегают эти километры в более быстром темпе, а люди постарше бегут, естественно, потише, но эффект от такого объема километров одинаков для всех. Необходимо только помнить, что объемные по километражу тренировки не должны быть однообразными и монотонными.

Виктор Дутов

scroll back to top